"Стареет Феня", - подумал Панькин с сожалением. - Фекла Осиповна, - обратился он к ней, - я тебя прошу как члена правления, если случится задержка с отправкой рыбы, дай знать. Фекла сдержанно кивнула. - Счастливо оставаться, Тихон Сафоныч. Панькин выпустил ее руку и добавил: - Пожалеть бы тебя пора, приберечь... Хватит по тоням скитаться. Присмотрю-ка я тебе постоянную работу в селе. Фекла глянула на него вприщур, глаза потеплели, появился в них прежний задорный блеск. - Чего так? Неужто старею? С чего жалость ко мне появилась? - И вдруг сразу потемнела лицом, опустила взгляд. - Да, старею. И пора мне в самом деле спокойную должность на берегу дать. - Дадим, - Панькин глянул на нее снизу вверх, - она была выше председателя почти на голову. - Последний раз едешь на Канин. - Ну-ну, поглядим, - Фекла недоверчиво усмехнулась. Панькин, невысокий, ссутуленный, в набухшем от дождя суконном полупальтеце, осторожно сошел на пристань по скользкому трапу, помахал оттуда рукой. "Боевик" прогудел сипловато и коротко. Отдали швартовы, из люка высунулся Офоня Патокин с маленьким, точно кулачок, невероятно морщинистым лицом. В одной руке - промасленная ветошь, в другой папироса. Помахал ветошью: - Поехали-и-и! Андрей Котцов, ладный, крепкий, в кожаной куртке в обтяжку, высунулся в дверь рубки. - Малый вперед! - Есть, малый вперед! - Офоня исчез, будто провалился в железное нутро судна. Котцов встал у небольшого, окованного красной медью штурвала. "Боевик" отделился от шаткой дощатой пристани и пошел в устье. Двигатель стал работать на средних оборотах, на стук шатунов и поршней корпус отзывался гулким стоном. Фекла прошла в корму, постояла там, провожая взглядом удаляющееся село. Все меньше и приземистей становились сараи-склады, за ними - россыпь избенок на берегу, телефонные столбы, белые наличники окон магазина, антенна на крыше правления, мокрый от дождя темнобурый флаг над сельсоветом. За кормой грязно-желтые лохматые волны пытались догнать судно.